Previous Entry Share Next Entry
«Литературная карта Малоярославецкого края»: Осип и Надежда Мандельштам
museum_1812
О проекте «Литературная карта Малоярославецкого края»:

15 января исполняется 125 лет со дня рождения поэта О. Мандельштама.

Судьба свела их с Малоярославцем ненадолго, всего лишь на одну темную и страшную осеннюю ночь.



Осип Эмильевич Мандельштам – один из величайших русских поэтов XX века. Родился в Варшаве 15 января (по новому стилю) 1891 года в семье купца. Через год семья переехала в Павловск, а в 1897 - в Петербург. После окончания Тенишевского коммерческого училища, в 1907 году Осип уезжает в Париж, слушает лекции в Сорбонне, в Гейдельбергском университете. Во время визитов в Петербург устанавливает свои первые связи с литературной средой: прослушивает курс лекций по стихосложению на «башне» у В.Иванова.

В 1917 году он заканчивает Санкт-Петербургский университет. Ещё во Франции Осип Эмильевич знакомится с Николаем Гумилевым, увлекается французской поэзией, эпосом. В первые годы после своего возвращения из-за границы Мандельштам публикует свои первые поэтические произведения. В 1919 году в Киевском кафе «Хлам» знакомится со своей будущей супругой Надеждой.

В 1920-е годы поэту пришлось временно отказаться от написания стихов: они не приносили дохода. В совершенстве владея французским, немецким и английским языком он брался за переводы прозы современных зарубежных писателей. Но поэт не может жить, не сочиняя стихи, не откликаясь на действительность. В 1930-е годы Мандельштам пишет серию стихов обличительного характера. Какое-то время власти старались не замечать критику поэта. Но после его стихотворения, написанного осенью 1933 года «Мы живем, под собою не чуя страны» Мандельштам был сослан на север Пермского края - в Чердынь. Супруга отправилась вместе с ним.

Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него - то малина
И широкая грудь осетина.


После нескольких месяцев пребывания в Чердыни, благодаря вмешательству поклонника таланта поэта Н.И. Бухарина вместо ссылки Мандельштаму разрешили проживание в любом выбранном им городе СССР, кроме 12 крупных городов (Москвы, Ленинграда, Киева и др.). Супруги выбрали Воронеж. В столице Черноземья поэт провел три года своей недолгой и не слишком счастливой жизни. В воронежских стихах поэта - многослойность его мировосприятия, его «всемирность», тоска его души «как жалости и милости» просящей простора, Италии, Франции. Море и европейские холмы притягивали поэта не только сами по себе, они выступали для него как символы свободы – свободы космической, выходящей за какие бы то ни было границы. Свободы, без которой художник лишается драгоценного сознания своей «правоты». Последние стихи Мандельштама - то в поле или в городе - в реальности, где ему временами хотелось бы сродниться с людьми общего языка, то – нет его - проваливается в другой слой своего бытия – в отчаянье. Он тяготился в Воронеже, был бродягой по духу, мечтал о перемене места.

В 1937 году воронежская ссылка закончились, но – теперь как бывший ссыльный Мандельштам лишался права прописки на всю жизнь в более 70 городах страны. Начались скитания и еще более чем в Воронеже «роскошная» бедность и «могучая» нищета. «Селитесь в любой дыре, — посоветовала им Г. Мекк, испытавшая лагерь и последующую „судимость“, — но не отрывайтесь от железной дороги: лишь бы слышать гудки»… Прописка разрешалась, начиная со сто пятой версты от режимных городов, и все железнодорожные пункты в этой зоне забивались до отказа бывшими лагерниками и ссыльными. Местные жители называли их «стоверстниками», а женщин более точно: «стопятницами». Когда в 1937 году начались повторные аресты, скопления людей с судимостью в определенных местах оказались на руку органам: вместо того, чтобы вылавливать их поодиночке, они сразу подвергали разгрому целые города. Таким был и Малоярославец 1937 года, куда Надежда Яковлевна с Осипом Эмильевичем отправились в час своих скитаний по совету Льва Бруни.



«…Лева посоветовал Малый Ярославец — там он поставил избу для жены и детей своего брата Николая, священника, потом авиаконструктора, а в 37 году — лагерника, кончившего первый срок и уже получившего второй «за преступление, совершенное в лагере», как это тогда называлось. Иначе говоря, он стал «повторником», не успев выйти на свободу даже на один миг. Высланная из Москвы Надя Бруни и ее дети жили уже несколько лет в Малом Ярославце. Они кормились огородом, потому что на корову у Левы не хватило — Лева кормил свою большую семью и всех детей брата. Самому ему, вероятно, и в мирное время перепадало не слишком много еды — это была картофельная жизнь, а после войны он умер от истощения. Это случалось с тайными интеллигентами. Леву все любили. Он продолжал жить и быть человеком, несмотря на все испытания, которые ему послала судьба. Ведь и до смерти большинство из нас не живет, а только, притаившись, чего-то ждет и существует от дня к ночи.
Осенью рано темнеет. Освещен в Малом Ярославце был только вокзал. Мы шли вверх по скользким от грязи улицам и по дороге не заметили ни одного фонаря, ни одного освещенного окна, ни одного прохожего. Нам пришлось постучаться раза два в чужие окна, чтобы узнать дорогу. На наш стук в окне появлялось искаженное страхом лицо. «Как пройти?» — спрашивали мы, и с человеком у окна происходила метаморфоза: черты разглаживались, появлялась улыбка и с необычайной охотой нам подробно объясняли дорогу. Когда мы, наконец, добрались до своей цели, Надя Бруни, выслушав рассказ о том, что происходило с местными жителями при нашем стуке, сказала, что в последние недели в Малом Ярославце участились аресты и местных людей и ссыльных, поэтому народ напуган и сидит притаившись. Во время гражданской войны в домах старались не зажигать света, чтобы не привлечь внимания бродячих кондотьеров: вдруг вздумают и заявятся на огонек… В оккупированных немцами городах тоже сидели в темноте. В тридцать седьмом году освещенное окно не играло никакой роли: аресты производились не самочинно, а по ордерам. И все же люди пораньше заваливались спать, лишь бы не зажигать лампу. Должно быть, действовал первобытный инстинкт: в темной норе безопаснее, чем на свету. И я сама знаю это чувство: услыхав машину, останавливающуюся у дома, невольно тушишь свет…
Ночной городок привел нас в такой ужас, что, переночевав у Нади Бруни, мы наутро сбежали в Москву. Левиного совета мы не приняли: нужна была сила духа скромной и нежной Нади Бруни, чтобы вынести этот страх, как платком покрывший весь город. Правильнее было бы сказать — всю страну, но в деревнях и больших городах это ощущалось не так сильно…»


После второго ареста, произошедшего в ночь с 1 на 2 мая 1938 года, Осип Мандельштам был сослан в пересыльный лагерь под Владивостоком. Жестокая зима в условиях лагеря оказалась роковой для морально подавленного и физически обессилившего человека. Осип Мандельштам скончался в декабре 1938 года в пересыльном лагере «Вторая речка».

После гибели мужа Надежда Яковлевна, опасаясь ареста, несколько раз меняла место жительства. Она посвятила свою жизнь сохранению поэтического наследия мужа. Опасаясь обысков и ареста вместе с рукописями Осипа Мандельштама, она заучивала его стихи и прозу наизусть. Летом 1958 года она поселилась в Тарусе. Здесь она начала писать свои «Воспоминания», изданные в 1970 – х годах в Париже и Нью-Йорке. В них предпринимается беспощадный анализ атмосферы, сложившейся в стране в конце 1930- х гг.



?

Log in